Алексей Кручёных. Лирические циклы. 1932–1949 - Алексей Елисеевич Крученых

грубый

первобытный рык?

Укажи каратные[6] краски

каких поющих кинокартин

смогут напоить до отвалу

твои ночные ресницы?

Какие новые пластинки,

крикливые выплаки

Шевалье, Джек Смита и Вертинского,

какого сви-стя-ще-го сфинкса

надо приворожить для тебя

из-за границы?

Скажи,

швырни заказ, —

и завтра на Торгсин

в скользких салазках

перевезут наличность

всех

влюблённых сил! —

Взмах помела ресниц,

краткий ответ Ирины:

– Пр-р-редпочитаю синиц!

Пять

светлооких комнат

квартиру!

Февраль 1932 г.

Раздор

Это совсем не ты,

это не твои глаза,

это мои раскалённые мечты,

моя вечерняя тоска.

Ирина!

Ты только холодная глина,

куда скатилась проперчённая слеза.

Ирита!

Ты пучеглазая рыба,

избледнелый на прилавке карась,

чёртова склянка,

морская свинка…

И ещё придумаю

сотню ругательств!

Но раньше часу

опять я на буксире —

к вечерней вахте

зыбь улеглась.

Когда, в меня уставясь,

светом брызнул

троллейбус синий,

всеукротитель

Иритин глаз!

Эпилог

Весна аллегри

Госзайма

тираж 7-й,

выиграл

1800

Сверхдоход!

Золотой клад!

Путешествуй год.

Забудь все боли.

Помни Ирину,

рваные строки,

не езди в Ригу,

объезжай Монте-Карло,

чтоб судьба не карала.

Знай – работа легка,

зелёный трамвай,

солнечный лоб,

облаков футбол…

Жизнь – высока!

«И вдруг из дрязга чёрных туч…»

И вдруг —

из дрязга чёрных туч —

смех, синь, ясь.

Вся весенняя и золотая

Дружба,

словно паром залитая,

всехсветный

за тебя

проголосует пролетарий.

Брюзглый и железный

в синеве растаял ставень

и над нами прошумела

иритёнков стая!

Сон

Не кори меня за сон,

За горючие слова —

Я во сне силён, как слон,

Поутру – совой сова.

– О, дайте, дайте мне «Рекорд нежности»,

Дайте мне «Рождение второе», —

говорила Катерина

поцелуев между,

а шёлковая рубаха

была самого прозрачного покроя!

Остановка

Сбежавшая буква «ять»,

варюсь в котле любви,

не надо мне иное знать,

не надо мне

костров других.

Жизнь – прозрачней розового шёлка,

жизнь – нежней ирианских глаз.

Так проходят дни мои втихомолку,

так веселюсь

в последний раз…

«Друг, ты знаешь ли…»

Друг,

ты знаешь ли,

знаешь:

теперь,

в связи с урожаем,

нам

всю жизнь

ирин ина

без карточек.

Поздравляю!..

Дополнение к «Книге ирианной»

«Без шума бегущая по волнам…»

Без шума

бегущая по волнам

Ирина – Фрези Грант.

Звёзды лучатся

       в синих твоих абажурах

и зовут

       в вышину

               всегда радостную.

Ирина!

    Ты слышишь,

         как волны над нами

                           журливо

                              переливаются.

Неистребимо и без суеты

любовью непреклонною

сияют лучистые…

Никуда не торопись,

когда строчки сочатся

набухающими искрами.

Это тебе

     не гранёные жёлуди Мандельштама

                                   или прокисшее

                                      желе Северянина.

«Я теперь знаю, зачем по ночам

бродят привидения…»

Я теперь знаю, зачем по ночам

бродят привидения

(любовь – кровь – тайный спирт),

когда удлиняются лица, и здания

пухлоротые жадно сосут

из позвоночной крынки,

пока не отвалится набухший язык,

не обнажатся острые стальные отмычки арбузные семечки.

Это твой одинокий Иринок

крутит до последней иголки,

до хрипоты в горле,

до бледной немочи,

до перегрыза Чекитина позвоночника…

А на потолке – раскалённые проволоки

задыхаются известью и пожаром.

«Я теперь знаю, зачем по ночам бродят привидения…» (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

«Уж третий год…»

Уж третий год

хитрейшим именем Ириатики,

содравши ногти,

великий ОГРАБ,

я подбираюсь к сейфу —

хранителю синего

сорокакаратника!

Сероглазку – хап.

«Вечером малярийные зори…»

Вечером

малярийные зори

языком хвостатым

испепеляют три четверти мира.

После казни —

кромешная тьма.

И тогда

приходит на ханство

под душным халатом —

Арина, Ирена, Ира,

как Пушкин,

зима

и чума.

«Ну да, я раб ленивый и лукавый…»

Ну да, я раб ленивый и лукавый,

всё п[отому] ч[то] раб.

Когда ж взыграет равенство

и сгинут в пропасть

все катастрофы, —

верней не будет взгляда!

Но всё ж я тёмный раб,

на мне клеймо,

своё собачье место знаю,

и никогда на праздники

вдвоём по солнце-улице

мы не пойдём,

всегда гляжу

обманутым лабазником…

И только ночью

горю перегаром и не сгораю[7]

непобедимым

подпольным огнём.

Ирина Ирод на Днепрострое

Ирина, любимая до того,

что когда наступила

на плотину

бешеному Днепру, —

вероятно, казалось,

что виновата ты,

а не Виктор.

Потому что – ты,

Иритик, развратница,

соблазнительница,

профессионалка, —

ты здорово

это сделала.

Помнишь —